Ишакси

О том, как наша семья переселялась из Семипалатинска в Алма-Ату, сам я не могу помнить, мне было всего два года, зато это хорошо помнит моя старшая сестра Ольга (Леля).

Приехали в мае на поезде, благо Турксиб уже шесть лет как был построен. Более того, паровоз, пыхтя и выпуская облака белого пара, по Горветке доставил в самый город на вокзал «Алма-Ата-2». Кончилась роща, похожая на лес и тянувшаяся вдоль путей, впереди по ходу поезда протянулась цепь гор со сверкающими снежными вершинами. Замедляя ход, паровоз устало выпустил последнюю порцию дыма и замер перед зданием вокзала, сохранившемся до сих пор.

Вышли: кругом стоят неказистые одноэтажные домики, вверх, к горам, тянутся прямые, как стрела, улицы, обсаженные свечами пирамидальных тополей

– Ну вот вам и Алма-Ата, – бодро сказал папа несколько виноватым голосом. – Немного напоминает деревню, зато, смотрите, сколько деревьев, и ветра нет, как в Семипалатинске, и песок на зубах не скрипит.

На пыльной площади в ожидании пассажиров стояли пролетки-фаэтоны с черными, обтянутыми кожей сиденьями, одинокий автомобиль «Эмка» и с десяток тележек, запряженных маленькими лошадками-осликами, которых здесь все называли ишаками. Пахло конской мочой, пылью и сеном, и даже цветущая белая акация не могла побороть этот запах.

– Ишакси, – пояснил папа, складывая чемоданы в тележку, – привыкайте к новым словам. Здесь все так называют ишачий транспорт. И не смотрите, что ишачок маленький, – объяснял он удивленным маме с Лелей, – у него сила почти как у коня, хотя, конечно, рысью он не поскачет.

Леле хотелось подойти и погладить маленькую лошадку. Какая она хорошенькая, какая добрая и маленькая, как игрушечная!

Маленького Шурку посадили в тележку рядом с чемоданами, а сами пошли рядом пешком. Серый ишачок, вздрагивая ушами, неторопливо шагал, переступая ножками с маленькими копытцами. Они выстукивали по дороге «тук-тук», а мама в белой кофте напряженно осматривалась по сторонам: что готовит им жизнь на новом месте? Шурке этот неблизкий путь показался целой вечностью. Он смотрел на помахивающего хвостиком ослика и с недоверием косился в сторону возницы – неразговорчивого мужика с длинными усами и в помятой зеленой фуражке.

Чирикали воробьи, то и дело выпархивая из тополевых ветвей, журчала вода в арыке, а на лужицах посреди дороги целыми кучками сидели большие белые бабочки. Они лениво взлетали перед ишачком и тут же снова присаживались прямо в грязь, стоило только тележке прокатиться дальше. И сколько их уже лежало раздавленных и мертвых! Леле хотелось отгонять их с дороги, но они упрямо лезли под колеса и копыта, совершенно безучастные к своей судьбе.

В это время из поперечной улицы выехала другая тележка, запряженная точно таким же маленьким ишачком, только не серого, а белого цвета. И тут случилось неожиданное: ишак, везший Шурку, вдруг заорал, заревел во всю глотку, да таким страшным голосом, какого никто от него не ожидал.

– И-и-аа, и-и-а-а! – с хрипотом трубил ишак, разинув огромную пасть и прижав уши и вдруг сразу потеряв все свое обаяние. При этом он проявил удивительную прыть и, свернув с пути, тянул в сторону своего собрата. Перепуганный от неожиданности Шурка и сам заревел, со страха едва не упав с тележки. Натянув вожжи, возчик пытался остановить осла, но тот, не переставая реветь, все тянул и тянул в сторону от дороги.

– Вот ведь скотина, ишак он и есть ишак, – повернувшись к пассажирам, со смехом пояснял кучер, – как увидит подружку, никакая сила не остановит!

С размаха огрев своего любвеобильного кавалера, он сердито дернул вожжи, и ослик, всхлипывая и задыхаясь, опять уныло зашагал по пыльной дороге.

Давно вырос Шурка, начисто забыв про то первое знакомство с алма-атинским осликом, но они еще долго, до конца 50-х годов, сопровождали его в родном городе. Их было много на улицах по окраинам. По реву ишаков сверяли часы, со смехом уверяя, что они кричат точнее, чем фабричные гудки на заводе Кирова. В 60-х годах Хрущев ввел налог на домашнюю скотину, и в ее число попали и ослики. И тогда бедные ишачки вдруг оказались ненужными, и их стали выгонять из дома на все четыре стороны. Злые языки рассказывали байки, будто бы пацаны за вход в зоопарк пригоняли беспризорных ишачков львам и тиграм на обед. Но я не верю в такое бессердечие алма-атинских мальчишек, хотя и верно, ослов на улицах поубавилось.

Пока еще милых и таких добродушных ишачков можно увидеть в аулах и деревнях, и как будет жаль, если они исчезнут из нашей жизни!

По приезде на первых порах жили в сарайчике-избушке с земляным полом. Кроме стола и кроватей тут одиноко стояло забитое досками пианино, привезенное из Семипалатинска. Тревожно щебеча, у потолка лепила гнездо пара ласточек, и чтобы их не тревожить, семья обедала во дворе в тени старой урючины. В прохладном сарае было много мокриц, и время от времени, что ночью, что днем, пел одинокий сверчок.
Нанятые мужики строили дом. Толстые сосновые бревна они вручную распиливали на доски. Для этого бревно укладывается на высокие козлы. Один пильщик стоит вверху, другой снизу.

Ширх-ширх, вверх-вниз шоркает длиннющая пила, белые опилки летят на землю. Подвигай-ка такую пилу руками, голые спины пильщиков блестят от пота. А еще до этого бревна ошкурили от коры, шелушащейся золотистыми пахучими чешуйками. Фигурки каких только животных они не напоминают! То это рыбка, то снегирек, а то и верблюд, прилегший отдохнуть, или барбос, весело задравший хвост. Мы, ребятня, набрасывались на них, хвалясь друг перед другом особенно удачной находкой.
По улицам ходили хмурые, молчаливые мужики, нанимаясь на любую работу. Жалея, мать приглашала их попить чаю. Они разворачивали грязные тряпицы, доставая черный хлеб, и круто посыпали его зернистой солью.

– И откуда их столько – удивлялась мать. – Идут и идут, какие-то неприкаянные и бездомные.

– Из заключения, – коротко отвечал отец, и, как видно, ни мать, ни отец их не осуждали и не чурались. Они брались за любую работу: вскопать огород, напилить дров, и все молчали, без желания отвечая на вопросы.

Еду готовили на костре, положив два кирпича. Дровами служил хворост, собираемый в саду или на улице после бурелома. Позже, глядя на соседей, приобрели примус, благо керосин развозили по улицам грузовиком с цистерной. Приезжал он с перебоями, поэтому жители оставляли свою посуду – банки, бидоны (канистры изобрели гораздо позже) – на определенном месте на улице, и никто, никакая шпана ее не трогала.
Примерно раз в неделю, а то и чаще, по улице проходил участковый милиционер. Хозяйки приветливо с ним здоровались, называя по имени-отчеству, и делились своими заботами. Жулику или вору в таких условиях укрыться было трудно, все было на виду. Такой порядок сохранялся и всю войну.

Алма-Ата казалась совершенно необычным городом и не только из-за высоких гор, яблочных садов, арыков и прямых улиц. Пугали байки местных старожилов о страшных напастях на Алма-Ату. Рассказывали о телеге с лошадью, во время землетрясения провалившейся в раскрывшуюся трещину. Позже я видел фотографию, где мужик стоял в трещине и наружу торчала одна только голова.

– Вот здесь рядом, на Гончарной, там до сих пор яма осталась, – вещала, наклонившись к уху матери соседка, для убедительности указывая перстом. – Не успели и ахнуть, как снова тряхнуло и трещина захлопнулась. Ни лошади, ни телеги, одна оглобля торчит.

Другие рассказывали о страшном наводнении, о подземной реке, соединяющей Иссык-Куль с Алма-Атой. Словно подтверждая страхи, той же осенью случилось землетрясение. Гудела земля, с потолка сыпалась штукатурка. Перепуганные, все выскочили на улицу, и никто не заметил, что мать держит Шурку вниз головой.

Большой дом, оштукатуренный цементом и оттого серого цвета, прохожие принимали за казенный. «Жактовский», как говорили тогда (то есть государственный, от слова ЖАКТ – жилищно-арендное кооперативное товарищество).

Александр ЛУХТАНОВ. 

Продолжение в следующем номер.

ПІКІР ҚАЛДЫРУ

Пікіріңізді жазыңыз
Аты-жөніңіз